Ярлыки

1 (26) 1 ударная армия (38) 10 армия (7) 11 армия (21) 13 армия (7) 14 армия (24) 16 армия (7) 19 армия (5) 2 ударная армия (42) 20 армия (7) 21 армия (5) 22 армия (5) 26 армия (11) 27 армия (4) 29 армия (3) 3 армия (23) 3 ударная армия (31) 30 армия (19) 31 армия (3) 32 армия (14) 33 армия (3) 34 армия (29) 38 армия (3) 39 армия (15) 4 армия (9) 4 ударная армия (27) 40 армия (9) 41 армия (1) 43 армия (13) 49 армия (6) 50 армия (6) 53 армия (11) 54 армия (14) 55 армия (2) 59 армия (8) 6 армия (1) 67 армия (2) 68 армия (7) 7 армия (8) 8 армия (3) 9 армия (1) Брянский фронт (27) Видео (16) Военные округа (6) Волховский фронт (56) Воронежский фронт (3) Западный фронт (69) Запасные лыжные части (78) Калининский фронт (91) Кандалакшская ОГ (5) Карельский фронт (49) Кемская ОГ (12) Книги (9) Ленинградский фронт (21) Лыжные батальоны (306) Лыжные бригады (68) Масельская ОГ (2) Медвежьегорская ОГ (3) Операции Красной Армии (20) Приказы (37) Северо-Западный фронт (99) Фото (23) Фотографии бойцов (32) Фотографии лыжников (7) Центральный фронт (9) Юго Западный Фронт (16) Южный фронт (4)

суббота, 28 мая 2016 г.

171 отдельный лыжный батальон 2 ударной армии




171 отдельный лыжный батальон 2 ударной армии
 
171 отдельный лыжный батальон в действующей армии с  1 февраля 1942 г. до 1 апреля 1942г. В составе 2-й ударной армии участвовал в Любаньской операции.


Сформирован батальон в Уральском Военном Округе в поселке Нытьва Молотовской области (ныне Пермский край), в  составе 22  ЗЛБР, в 40 ЗЛП.
Документы говорят сухо, согласно им в начале февраля 169, 170, 171 ОЛБ были приданы 59 СБР 13 КК, которая находилась на отдыхе в деревне Дубовик. По поводу отдыха, о котором вспоминал комиссар 59 СБР, то это сомнительно, шло наступление корпуса.
5 февраля к 17-00 59 сбр с кп 25 кд подошла к станции Радофинниково и Дубовик, где вступила в бой с пехотой противника, в том числе и с эстонскими националистами.
6 февраля 25 кд и 59 сбр овладели Дубовик, станцией Радофинниково и вышли в
район 3 км юго-западнее Верховье.

7 февраля 25 кд и 59 сбр подошли к Мал. Еглино, Бол. Еглино и развернулись для атаки противника, занимающего эти пункты.
 8 февраля 25 кд и 59 сбр овладели Большое и Малое Еглино (30 км юго-зап. Любань) и продолжали наступать на Каменка.

25 кд и 59 сбр в результате контратаки противника к исходу 9 февраля оставили Большое и Малое Еглино и перешли к обороне на опушке леса 0,5-1 км
юго-вост., южнее и западнее Большое Еглино.

10 февраля 87 кд и 59 сбр овладел Малое и Большое Еглино и вел бой за овладение плтф. Еглино. 

11 февраля 1942 г 169 и 171 ОЛБ вышли к Федосино.

Cхема расположения частей 13 КК на 6 февраля 1942 года  (расположение 169, 170, 171 ЛБ обозначено как 169.170.171 СБ)
Более подробно о боях, в которых участвовал 171 лыжный батальон оставил воспоминания И. X. Венец военный комиссар 59-й отдельной стрелковой бригады.
«Для организации и подготовки дальнейшего наступления на рубеже Большое и Малое Еглино, железнодорожного разъезда Еглинка нам дали несколько дней. К этому времени в бригаду поступило пополнение — три лыжных батальона (169, 170 и 171-й), сформированные на Урале. К сожалению, прибыли они к нам накануне дня наступления. Довооружили их на бригадном обменном пункте, а на Подготовку к наступлению времени было крайне мало.

В лесу, в районе БОП, провели митинг, на котором я выступил перед лыжниками. Вместе с комбригом полковником Глазуновым провели совещание с командным и политсоставом батальонов. Кроме того, я собрал отдельно командиров взводов и обратил их внимание на сложившуюся обстановку и задачи. Серьезную подготовку к предстоящему наступлению провел штаб бригады во главе с его комиссаром Есюткиным, исполнявшим одновременно обязанности и начштаба вместо выбывшего по ранению майора Старцева.

Наше наступление началось 8 или 9 февраля 1942 г. Соседом справа, правее железнодорожного полотна метров на 500, была одна из кавалерийских дивизий.

Кто был соседом слева, теперь уже не помню, возможно, 22-я отдельная стрелковая бригада полковника Пугачева. В полосе наступления бригады нам предстояло овладеть опорными узлами сопротивления в деревнях Большое и Малое Еглино, разъездом Еглинка и железнодорожным мостом-виадуком, оказавшимся особенно крепким орешком.

Бои на этом рубеже были особенно упорными. Противник понимал, что, овладев рубежом, мы совсем близко подвинемся к Тосно и Любани, поэтому он сильно укрепил Большое и Малое Еглино. (В районе от Конечки до Верховье, Еглино было центром немецкой обороны,  оборонялась
руппа  Бассе" - командир 225 ПД - состояла из следующих частей:

рота Фелера (12 ТД), II/2 Дeрнера (СС-полицейская дивизия), батальон Лeргеса (58 ПД), группа гауптмана Экштейна (121 ПД), батальон оберст-лейтенанта Хардта (122 ПД), 1-я сотня (эстонцы), III/141  и III/409.

Артиллерия: штаб 225-го артполка (225 ПД), III/225 артполк (225 ПД) с двумя танками IV, 1 танк III, два взвода 1./31 зенитный дивизион и батарея 436 артбатальона, часть 52 артполка, 100-я строительная рота и 104-й саперно-строительный батальон. Группа была довольно сильной)
А перед нами была совершенно открытая местность, что ставило нас в труднейшие условия. Преодоление открытого пространства неизбежно вело к большим потерям. Чтобы максимально уменьшить их, мы решили свести остатки личного состава стрелковых батальонов в один, вооружить автоматами и направить лесом для охватывающего маневра слева. Лыжные батальоны наступали по всему фронту.

Замысел оправдал себя полностью. Выйдя в тыл опорного пункта деревни Большое Еглино, наш батальон отрезал немцам единственный путь отхода на Каменку. Противник дрогнул и в панике бежал, неся потери, оставив много трофеев, в том числе штабной автобус, склады с продовольствием и другим имуществом. Овладев Большим Еглино, мы создали серьезную угрозу противнику, оборонявшемуся у деревни Малое Еглино и железнодорожного разъезда. И здесь немцы в панике бежали. Захватив разъезд, мы перерезали рокадную железную дорогу и глубоко вклинились в глубь обороны противника, однако виадуком овладеть не сумели. По приказу комкора Н. И. Гусева ночью он был разрушен бомбардировкой с У-2.

Части бригады, особенно лыжные батальоны, наступавшие с фронта, понесли значительные потери. Они начали преследование отходящего противника, но были остановлены на втором оборонительном рубеже у деревни Каменка, оборудованном немцами за насыпью железнодорожного полотна. Нам удалось захватить отдельные огневые точки немцев, но на большее, к сожалению, сил и средств не хватило. Если бы командование корпуса или, еще лучше, армии ввело здесь свои резервы — успех был бы несомненный…

Опомнившись, рота немцев с тремя танками «Рено» по дороге Каменка — Еглино контратаковали. Пехота была отсечена, а танкам удалось ворваться в деревню Большое Еглино. Завязалась дуэль танка с одним из противотанковых 45-миллиметровых орудий, которым командовал старший сержант Жуков. Танки, как оказалось, были дополнительно экранированы броней, и снаряды отлетали от нее рикошетом. Продолжалась эта дуэль до тех пор, пока танк не смял орудие вместе с расчетом. Не дрогнув ни на минуту, погибли храбрецы. Мы представили посмертно всех бойцов расчета к наградам, а командира орудия — к званию Героя Советского Союза. Но, насколько я помню, командующий фронтом наградил его орденом Ленина. Один из танков был подбит лыжником В. К. Михайловым, два других повернули восвояси. В этот день немцы неоднократно предпринимали контратаки, но все они были отражены нашими бойцами с большими потерями для немцев. О них свидетельствовали горы трупов, сложенных с немецкой педантичностью штабелями в подвалах домов и в снегу на огородах. Захоронить или отправить их в Германию немцы не успели.

В бою за Большое и Малое Еглино очень достойно и мужественно проявили себя командиры и политработники: И. П. Паньков, зам. начальника особого отдела И. И. Дмитрохин, начальник политотдела И. А. Канащенко. Конечно, как в наступлении, так и при отражении контратак бригада понесла большие потери. Не сумев преодолеть вторую линию обороны немцев вдоль рокадной железнодорожной ветки, части бригады закрепились на этом рубеже и перешли к обороне, где стояли насмерть до 25 мая 1942 г., когда начался отвод 2-й ударной. А ведь мы находились всего в 13–15 км от Любани — нашей главной цели.

Бригада вела длительную и активную оборону. Широко было развито снайперское движение. На личном счету отдельных истребителей было более десятка убитых. Помню один из боевых эпизодов: жесточайшую дуэль нашего снайпера — охотника-сибиряка с немецким снайпером, обосновавшимся под прикрытием моста-виадука. Мост этот находился возле нашего правофлангового батальона, продвинувшегося вперед метров на 500 по совершенно открытой местности. Хорошо замаскировавшись, немецкий снайпер терзал батальон. Нельзя было ни пищу подать в боевые порядки, ни проникнуть кому-либо на НП батальона в дневное время без риска быть сраженным. Так был убит один из работников политотдела. Тогда я дал задание комиссару одного из лыжных батальонов найти среди сибиряков хорошего охотника-промысловика. Вскоре комиссар представил мне небольшого ростом, щупленького паренька. Лет ему было не больше двадцати. Я рассказал ему о рискованном задании и спросил, готов ли он выполнить его. Боец заявил, что с малых лет выходил с отцом на промысел белки и научился попадать непременно в глаз, чтобы не повредить шкурку, и дал свое добровольное согласие. Ему подобрали напарника и снабдили обоих оптическими прицелами.

Началась изнурительная охота двух снайперов друг за другом. Демонстративно менялись позиции с применением чучел и других хитрых приемов. В конце концов наш скромный сибиряк сразил немецкого снайпера, а заодно и девицу-предательницу, которая часто выходила с рупором и призывала нас переходить на сторону врага. Наш снайпер и его напарник были представлены к наградам. В один из своих приездов в бригаду член Военного совета И. В. Зуев по-отечески поговорил с ними.

Конечно, в том, что мы не дошли до места соединения с Ленинградским фронтом, вины нашей нет (я имею в виду корпус, бригаду). Мы делали все, что могли, и даже больше того. Причина — не в нас. Мы держали оборону, вели разведку, не давали противнику снять свои части и перебросить их на другое направление. Я написал: «вели разведку». А вести ее становилось все труднее из-за потерь в ходе боевых действий. Но корпус, и его беспокойный командир Н. И. Гусев, и штаб 2-й ударной армии — все требовали достать языка. И вот она — удача, да какая! — офицер связи немецкого генштаба. Случилось это в конце марта или начале апреля, точно не помню. По какому-то вопросу, вероятно, о путях подвоза и эвакуации, я пригласил к себе командира отдельной саперной роты Тихонова. В беседе с ним я посетовал на то, что вот уже длительное время не можем добыть языка. В ответ на это он предложил мне подобрать поисковую группу из числа лучших коммунистов и комсомольцев роты. Я согласился, и мне были представлены старшина Пушкин и ефрейтор Ванюшин. Разработали план, провели наблюдение, создали группу обеспечения и выбросили их через передний край в тыл к немцам. Укрывшись вблизи пешеходной тропы, храбрецы пересидели там светлое время дня. Когда стемнело, подошли к самой тропе и стали ждать. Видят: идут двое, один горланит песню. По одежде определили — офицер в сопровождении солдата. Смелый бросок: охранника — ножом, пьяному офицеру — кляп в рот, и волоком, через передний край, к своим.

Начальник разведки, находившийся на нашем переднем крае, сразу же по телефону сообщил нам о «добыче». Я тут же приказал выслать навстречу конную упряжку, сидим с И. Ф. Глазуновым, волнуемся. И вот в блиндаж входят усталые, но счастливые разведчики и вводят немецкого обер-лейтенанта в ладной шинели офицера генерального штаба. Как оказалось, он привез награды, документы, приказы. По пути решил навестить своего друга. Встречу отметили изрядной выпивкой, в итоге — такой бесславный конец.

Комбриг И. Ф. Глазунов, я, начальник разведки и переводчик начали допрос. Вначале пленный вел себя довольно нагло: утверждал, что Германия все равно победит, сидел, небрежно развалясь. Знаков различия ни у комбрига, ни у меня из-под курток не было видно. Неплохо владея немецким языком, я подал команду встать и, указав на И. Ф. Глазунова, сказал, что перед ним полковник. Немец вытянулся в стойку, его словно подменили. Глазунов показал в мою сторону и сказал: «А это — комиссар». Лицо немца побледнело, вытянулось, и он испуганно спросил: «Значит, меня расстреляют?» Я успокоил его — сказал, что, во-первых, пленных мы не расстреливаем, а во-вторых, он даже побывает в Москве. Когда же я вернул ему фотографии, в том числе — жены с двумя детьми-карапузами, он сразу изменился к лучшему, стал разговорчивее. Среди многочисленных фотографий была такая, на которой возле красивой легковой машины стоит генерал, перед ним, навытяжку, офицеры и улыбающийся, в свободной позе наш обер-лейтенант. На мой вопрос, кто этот генерал, он ответил: «Отец».

Из штаба корпуса и штаба армии потребовали немедленно отправить пленного к ним. Уже в конце допроса Линдеман — я и сейчас помню его фамилию — попросил бумагу, точно начертил границы расположения 2-й ударной, перечеркнул красным крестом показал, что привез приказ окружить нас, и добавил: «капут». В подтверждение своих слов он вынул из обшлага рукава шинели копию приказа и отдал нам. Вместе с другими документами допроса мы приложили и эту схему. Комиссару корпуса Ткаченко по телефону я сказал об этом, на что получил ответ: «У нас тоже руки длинные!» Нет, не так нужно было реагировать!

Потом этим пленным занимался член Военного совета Волховского фронта.

Для доставки продовольствия и боеприпасов приходилось направлять большие команды людей с навьюченными лошадьми. Чем становилось теплее, тем обширнее разливались ручьи и реки, пересекающие и без того сложные пути подвоза. Становилось все голоднее. Мы с командирами подразделений большую часть времени находились в частях на переднем крае, на огневых позициях вместе с бойцами. Все понимали, что о наступлении весной думать не приходится и прилагали усилия к укреплению и активизации обороны. Даже отвод частей кавалерийского корпуса из состава 2-й ударной не поколебал нашей уверенности в том, что мы здесь надолго.

Преобразование (а по сути дела, ликвидация Волховского фронта) в оперативную группу Ленинградского фронта огорчило всех. Где Ленинград со штабом фронта, а где мы? Время доказало, что наши опасения были не напрасны. Такое решение ставило 2-ю УА в исключительно сложные условия.

В середине мая мы с командиром бригады С. А. Писаренко были вызваны на КП армии, находившийся в лесу У деревни Ольховка. Как оказалось, пригласили командиров и комиссаров всех частей и соединений на заседание Военного совета. Нам объявили о предстоящем выводе 2-й ударной за Волхов и представили план отвода по времени, этапам и рубежам. Были установлены сигналы отхода, по которым он должен начаться.

Возвратившись в бригаду и поставив в известность о решении Военного совета ограниченный круг лиц, мы начали организационную подготовку. Как-то мы с Писаренко отправились в тыловые подразделения и службы бригады, расположенные в Дубовике, потом — в медсанроту в деревне Горка, чтобы исподволь решить вопросы, связанные с предстоящим отводом. В этот неблизкий путь отправились пешком со своими ординарцами, все с автоматами.

По плану отвода нашей бригаде после получения сигналов было необходимо, оставив прикрытие и создав боевые группы для арьергардных боев, маршем проследовать через пункты первого промежуточного рубежа, чтобы занять второй на линии Ольховки. В этом районе нам надлежало пропустить отходящие части и с арьергардными боями пройти основной рубеж в районе Финева Луга, после чего выйти через «коридор» в районе Мясного Бора. Так было по плану, но на деле…

Сигнала об отходе по рации мы не получили, но увидели условные пожары у соседа справа. Обнаружили же его отход не столько по пожарам, сколько от того, что с этого фланга на нас начали наседать немцы, угрожая отрезать отход по единственному пути — через Дубовик. Мы дали команду на отход. Открытое пространство в районе Дубовика преодолели, развернув боевые порядки, под ружейно-пулеметным и автоматным огнем немцев, с двух сторон пытавшихся окружить нас. Хорошо, что отход наш начался с наступлением темноты, а дальше, за Дубовиком, мы втянулись в лесной массив, что и остановило противника.

Не так, как намечалось, прошло и на промежуточном рубеже в районе Ольховки. Не успели пройти через наши боевые порядки части, как пьяные фрицы с автоматами и ручными пулеметами наперевес, с криками и гиканьем ринулись на нас. Вот уж где потешились наши пулеметчики! Успешно отразив все атаки, дождавшись темноты, мы организованно отошли через основной рубеж в районе Финева Луга в пункты сосредоточения вблизи КП 305-й сд у р. Глушица.

Насколько я помню, выход через «коридор» нам предстояло завершить в ночь на 31 мая. С радостным нетерпением направлялись мы с Писаренко на совещание командиров и комиссаров частей, находившихся в готовности к выходу через эту узкую горловину. Мы понимали всю сложность, ведь это надо сделать в ограниченное время по узкому «коридору» под огнем противника.

Однако собравший нас генерал П. Ф. Алферьев сообщил, что проход закрыт. Кто-то из присутствующих предложил начать наступление немедленно, поскольку личный состав частей настроен на выход. Мы поставим на прямую наводку все наши пушки. Людям объявим, что за Волховом нас ждет отдых, и не только откроем прорыв, но и расширим его. Все поддержали это предложение, но в ответ было сказано, что командующий решил готовить операцию по прорыву. Такое решение было только на руку немцам. Утром следующего дня бригада получила приказ по топким болотам выйти в район Любина Поля, сосредоточиться в лесу и ждать дальнейших указаний. Ценой огромных усилий, несмотря на мучивший всех голод, мы совершили этот неимоверно трудный маневр. Доложили о выполнении и получили приказ вернуться на прежние позиции. Смысл маневра нам так и остался непонятен.

Вернувшись к месту прежнего сосредоточения, через день мы получили приказ занять оборону на переднем крае, правее жердевой дороги и узкоколейки, что и сделали.

К сожалению, Волховский фронт еще не был восстановлен. Мы готовились, но укрепляли свои позиции и немцы, имея хорошие пути подвоза со стороны Новгорода и Чудова. Наши попытки восстановить прорыв были обречены на неудачу и всякий раз подавлялись сильным огнем. А перегруппировки были лишь потерей времени, но давали выигрыш немцам, сжимавшим кольцо окружения по всему фронту. Истощались запасы снарядов и патронов, отсутствие продовольствия мы частично компенсировали кониной, но вскоре доели последних лошадей. Начались голод и истощение людей.

Особенно изнуряюще действовали непрекращающиеся массированные налеты авиации. Мы проклинали белые ночи, дававшие немцам возможность продолжать бомбежки с перерывом всего на полтора-два часа. Выстраиваясь в кильватер, вражеские летчики выискивали цели и безнаказанно сбрасывали на нас свой смертоносный груз. Нашим спасением было болото, многие разрывы бомб заканчивались камуфлетами. Но ведь были нередко и прямые попадания.

Где-то в середине июня в расположение бригады и 305-й сд в районе р. Глушица перебазировался КП 2-й УА. С этого времени я почти ежедневно встречался с И. В. Зуевым, находившимся постоянно в войсках. Власов в войсках не появлялся, а сидел сиднем в своей конуре. Не встал он в боевые порядки и тогда, когда все, от солдата до генерала, кроме прикрывавших фланги, в ночь с 23 на 24 июня пошли на штурм прорыва.

К сожалению, в числе последних находились и остатки нашей бригады, а также полки 305-й сд 52-й армии, с которыми мы тесно взаимодействовали до последних минут расставания. Ценой неисчислимых жертв штурмующие части под ураганным огнем прорвали узкий «коридор» шириной в 600 м, по которому и хлынули люди. Когда же мы, свернув остатки штаба, который руководил обороной правого фланга, подошли к «коридору», он снова был закрыт, и уже насовсем. Со штабом 305-й сд и остатками его полков, прикрывавших отход, мы оставались в окружении. Говорили, что И. В. Зуев ранен, но где находится — неизвестно. Тяжелораненые А. Г. Шашков — начальник особого отдела и Гарус — начальник политотдела армии покончили с собой.

24 июня в течение суток вместе с руководством 305-й сд и теми, кто уцелел из штабных подразделений, мы отражали атаки немцев. Мешали нам оставшиеся здесь многочисленные военнослужащие армейских штабных служб, подразделений тыла 2-й ударной, оказавшиеся без своего руководства. Решив продержаться до наступления ночи по радиосвязи 305-й, мы просили командующего 52-й армией генерал-лейтенанта Яковлева поддержать нашу попытку прорваться в направлении Подберезья. К сожалению, сил и средств у нас было крайне мало, к тому же противник раскрыл наши намерения и ураганным огнем из орудий всех систем, минометов, пулеметов сорвал эту последнюю попытку.

Отойдя к Замошскому болоту, в последний раз связались с генералом Яковлевым. Он передал нам приказ прекратить организованные бои и выходить из окружения мелкими группами. А кольцо вокруг нас катастрофически сжималось, уже слышен был лай немецких овчарок в лесу. Оставался единственный путь отхода и спасения — через наши зимние минные поля в Большом Замошском болоте.

Невозможно забыть раненых пулеметчиков 305-й сд, которые выставили свои пулеметы на открытые позиции и прикрыли наш отход в болото ценой своих жизней. Уходя через взрывавшееся под нами минное поле в Большом Замошском болоте, поросшее густым кустарником, мы еще в течение часа слышали этот неравный затихающий бой мужественных воинов, чьи имена так и остались неизвестными и чей подвиг нельзя забыть. Немногим из них, уже будучи тяжело раненными, удалось спастись.

Просидев в болоте до наступления темноты, мы вышли в лес в районе деревни Большое Замошье. Здесь наша группа (человек двадцать) натолкнулась на немцев силой до роты, которые прочесывали лес. С новыми потерями мы поспешно ретировались.

В группе остались Писаренко, я, Есюткин, Синев — начальник СМЕРШа, его командир взвода охраны и ординарцы: комбрига — Николай Баранов и мой — Володя Чупраков. Все мы, кроме Синева и его подчиненных, прошли долгий путь по тылам немцев со всеми документами, оружием, при всех знаках отличия. Перешли линию фронта и вышли к своим через р. Ловать у деревни Куково, правее Старой Руссы.

Пройдя ряд формальностей в особом отделе, мы были направлены в распоряжение Волховского фронта. После месячного лечения в профилактории Кулотино меня назначили комиссаром формировавшейся 38-й лыжной бригады. С этого момента наши пути с Писаренко и Есюткиным разошлись.

Все мы надеялись, что будем приняты руководством фронта, ждали бесед и расспросов, но принимал нас только зам. начальника политуправления фронта Ф. И. Шаманин. Мы уже были внесены в списки без вести пропавших, и семьям были посланы соответствующие извещения[41]. Много таких групп и одиночек вышли после завершения боев из окружения, но, к сожалению, никто учета им не вел.

Роковой ошибкой было решение Ставки о ликвидации Волховского фронта, сказалось и безразличие к судьбе 2-й ударной, да и всего Волховского направления, генерала М. С. Хозина. Во время боев в окружении губительно сказались трусость и бездарность Власова. Ошибкой было и то, что оборона флангов прорыва с самого начала возлагалась на части других армий: 59-й — справа и 52-й — слева.

Рядовые и командиры 2-й ударной мужественно и честно выполнили свой долг, проявили стойкость, мужество, массовый героизм. Уверен: история еще скажет слово об их подвиге
По данным ЦАМО, потери 59-й осбр за июнь составили 1195 человек. На 10 июля в бригаде было всего 159 человек.

Официально 171 отдельный лыжный батальон был расформирован 1 апреля 1942г.
Это неоконченная статья о боевом пути 171 отдельного лыжного батальона, в последующем статья будет дополнена.

Комментариев нет:

Отправка комментария